Top Sport Travel - Путешествия и приключения. - Путевые заметки: Музыка навеяла
Пойдем Ходить - клубные туры - Горнолыжные туры - Активный отдых по России - Активный отдых за рубежом - Альпинизм - Все туры

Велотуры

kids_bannerВелотуризм – это уникальный вид отдыха! Велотуры - полезны для здоровья! Вы можете значительно укрепить ваше здоровье, особенно если вы ведете мало подвижный образ жизни. Велотуры - доступны для всех! От вас не требуется большой физической подготовки, главное правильно выбрать велотур. Велотуры - для каждого! Если вы готовы к нагрузкам, то можете выбрать и сложный велосипедный маршрут. Велотуры - безопасны! Все велосипедные маршруты продуманы с точки зрения безопасности на дороге. Велотуры - уникальны! Это единственный вид отдыха, который по-иному раскроет для вас страну или регион, где вы путешествуете. Велотуры - доступны! Есть маршруты доступные для семей, молодежи, групп, пожилым людям! Мы предлагаем Вам покататься на велосипеде по Европе, России, Скандинавии

Тур/фирма Топ Спорт Трэвел основана в 1996 году!

Все эти годы мы делаем все, чтобы Ваш отдых получился интересным, безопасным и запоминающимся!  

 Звоните нам по (812) 740 12 10 (5 линий)

Путевые заметки

>>>>>>>>>>>>>>>>>>>>>

Дата: Fri, 07 Dec 2007 12:20:12 +0300 Тема: музыка навеяла

_______________________________

Шлю рассказ

——
Ksenia Sverdlova

Музыка навеяла

Все началось с того, что к нам приехал Соломонов. Из Германии. С концертом. Позвонила Наталья и сказала, что Саша все-таки приезжает и концерт состоится в ЦАПе 22 ноября. Настроение у меня было не совсем песенное, но я все-таки решила пойти, повидать старых товарищей, которые, как я предполагала, на концерт тоже придут.

Отстояв положенное количество времени в пробках и опоздав на положенные 10 минут, я вошла в крошечный зальчик прямо к началу концерта. Паша с Наташей уже заняли мне место и мы приготовились слушать нашего маэстро. И вдруг – я не верю своим глазам – в зал заходит Сычев. Витька Сычев! Я делаю круглые глаза, он тоже. Шутка ли – мы не виделись 10 лет! А учитывая, что живет он в Курске, увидеть его здесь и сейчас я не ожидала никак. В перерыве нам удалось немного пообщаться. Оказалось, что Витька в Москве проездом, а привел его на концерт Мартынов. Александр Ильич. А я его не узнала. Зато он меня узнал, подошел и сказал – я вас сразу узнал, как только увидел. И вот так выстроилась эта странная цепочка ассоциаций, в конце которой стоят два эпизода, о которых я хочу рассказать.

ШКОЛА ИНСТРУКТОРОВ

Декабрь 1989 года. А/л Эльбрус. Я приехала в горнолыжную школу инструкторов. Собиралась давно, но не получилось раньше, помешала очередная травма колена. В школе куча знакомого народу: Коля Шустров, Владик Худак, вся их команда, которая в прошлом году прямо из школы уехала на спасработы в Спитак и поэтому их пригласили в этом году в школу повторно. Среди инструкторов Витя Сычев и Коля Шорохов (тогда он еще катался на лыжах). Начучем – Александр Ильич Мартынов. Известный альпинист, большой для нас для всех начальник.

Снега в том декабре было – завались. 3 дня сыпало без остановки, лавины расстреливали из пушек, дорога перекрыта. Тишина была такая, что звенело в ушах. И только шуршание падающего снега…

Когда снегопад наконец-то закончился, мы поехали на Чегет. И я поняла, что рановато рванула я в горы, если в первые дни я еще более-менее нормально спускалась, то сейчас, после снегопада, моя коленка просто отказывается работать. Наотрез. И болит. А школьная программа включает в себя утрированное выполнение разнообразных элементов. И это мне с моей взбунтовавшейся коленкой абсолютно не под силу. Взвесив все «за» и «против» я решила, что нечего зря терять время, надо уезжать домой и приехать в школу на следующий год, основательно подлечившись. С этой мыслью я и подошла утром на зарядке к инструктору нашего отделения. Его имя полностью стерлось из моей бедной памяти. Как раз во время изложения мной всех вышеперечисленных умозаключений мимо нас проходил другой инструктор, замечательный дяденька, бывший тренер юниорской сборной, и я тоже не помню, как его зовут!! И он случайно услышал наш разговор. Он как-то близко к сердцу принял мои проблемы и сказал, что мне не надо уезжать ни в коем случае, не нужно терять сезон, нужно остаться, прослушать теоретический курс, сдать теоретический экзамен, а как я могу кататься  — они все прекрасно видели и никаких других доказательств им не надо. Я осталась.

Жили мы весело. По вечерам собирались в каменном корпусе у Сереги Ермолаева, пели песни, импровизировали (не последнюю роль в этих импровизациях играла моя больная коленка), пили… А пить особо было нечего. Дорогу к поселку не могли освободить довольно долго и народ допил все свои запасы. В группе «спитаковцев» был замечательный дядька, веселый такой, заводной. Один только у него был недостаток – ему обязательно нужно было горючее. А оно все кончилось. И вот прихожу я к ним в гости, лежит он бедный, болеет, причем видно, что плохо ему по-настоящему. Что делать? А у меня был припрятан НЗ. Только нести ему бутылку целиком никак нельзя, ничего от нее не останется. Надо именно в лечебных целях – рюмашку. Беру я кружку, наливаю дозу, заворачиваю в шерстяной носок (не нести же через весь лагерь в открытую!) и несу бедняге. После этого вся спитаковская команда называла меня «скорая помощь».

И вот наступил день сдачи экзамена. Поскольку я целую неделю не вставала на лыжи, коленка почувствовала себя лучше, и я решила, что все-таки надо выйти на склон. Все закончилось довольно печально, потому что склон был жесткий и после первого же поворота мне стало так больно, что было уже все равно, что обо мне подумают окружающие. Я еще и получила нагоняй от экзаменаторов за это самоволие – сказано было: на лыжи не вставать! Вечером сдавали теорию. Не сдать ее было довольно трудно, поэтому все закончилось хорошо.

На следующий день подводили итоги и всем достойным вручали инструкторские удостоверения. Практически каждый второй получал не корочки, а справку, что он окончил курсы, но для получения звания инструктора необходима стажировка. Поскольку я вообще не сдавала практический экзамен, то была уверена, что в лучшем случае получу такую справку. Каково же было мое удивление, когда Мартынов назвал мою фамилию и вручил мне настоящее удостоверение с правом работы хоть завтра. Из зала сразу послышались недовольные голоса, что мол, безобразие, и все такое… На что Александр Ильич спокойно, но так, что все услышали, сказал: «А кто недоволен, может подойти и поговорить со мной лично». Вопросов ни у кого больше не было.

На следующий год я приехала работать инструктором в Иткол. Мартынов отдыхал там со своей семьей. Я пришла к ним специально, чтобы сказать ему большое спасибо за все, что он для меня сделал. Александр Ильич ответил: «Не надо благодарить, я прекрасно понимал, что и зачем я делаю. И я не ошибся».

А другой эпизод, о котором я хочу рассказать, случился раньше, в 1988 году. Я тогда не знала ни Мартынова, ни Сычева, ни вообще кого-либо из харьковчан, с которыми меня судьба свела потом очень близко. Тем не менее эта история у меня в памяти прочно связана со всеми этими именами.

ЦЕЙ

К 1988 году я думала, что уже завязала с альпинистскими лагерями, надоела мне вся эта солдатская дисциплина, хождение в связке с незнакомыми людьми, напряги по поводу того, что тебя могут списать за любую провинность и т.д. Два года подряд я ходила в горные походы и меня это вполне устраивало. Но круг знакомых остался прежним и я с удовольствием принимала участие во всех альпинистских зимних мероприятиях – например, лыжных гонках. Правда, уже не для «галочки», а для интересу. И вдруг по результатам зимнего сезона оказалось, что я заняла то ли первое, то ли второе место по «Зениту», и в принципе могу выбирать путевку в любой альплагерь, даже в такой «дефицитный», как Артуч. Я загорелась, но тут оказалось, что в связи с тем, что в моей альпинистской книжке за последние два года нет ни одной записи, все мои разряды должны сгореть и мне надо начинать чуть ли не со «значка», что было совсем грустно и чего никак не хотелось. В трудный момент моих раздумий подоспела Надежда Москвина и сказала: «Ну что ты мучаешься! Поехали с нами в Цей! Мы с Игорем будем там работать инструкторами, возьмем тебя в свое отделение, никто про твои 2 года пропуска и не вспомнит». И я зачем-то согласилась.

Уже в Цее «выяснилось», что ни Надя, ни Игорь не имеют достаточной квалификации, чтобы водить разрядников. Поскольку отступать было уже некуда, мы аккуратно залили последние записи в моей альпкнижке спиртом, так что дат стало не разобрать.

Начучем в Цее работал Владимир Сухарев, из Харькова. Суровый дядька, все его боялись. За любую провинность могли выгнать или списать в новички. Не дай Бог тебя увидят гуляющим после отбоя – прощайте горы! Вобщем обстановка была довольно напряженная, а я к тому же постоянно тряслась, что обнаружится моя подстава и меня с треском и позором выдворят из лагеря. Однако прошло пару дней, а меня все не выгоняли.

Тут Сухарев придумал новое развлечение – бега на зеленый холм, где кончался горнолыжный подъемник. Было назначено контрольное время, не уложишься – до свиданья. Я решила, что мои дни в Цее сочтены. Однако, видимо со страху, я уложилась в контрольное время с большим запасом и с удивлением для себя поняла, что не все еще кончено.

В моем отделении случайно оказалась девочка из Харькова, подопечная Сухарева. И вот как-то вечером подходит он к нам (а я все про свое – ну, думаю, подлог обнаружили!) и говорит: «Ну что девчонки, заходите ко мне вечером, посидим, поговорим..» Мать честная. После отбоя! Приходим к нему – шампанское, конфеты… А завтра нам выходить под пик Николаева. Слово за слово, выяснилось, что я на лыжах катаюсь, Сухарев и говорит: «Ну что, приду к вам послезавтра с лыжами, покатаемся на леднике».

На следующий день пришли на ночевки, бросили барахло, и – на ледовые занятия. Отзанимались, уже к палаткам идем, надо через трещину перепрыгнуть, вниз с высоты наверно метра. Чувствую я, что не надо мне прыгать, можно обойти вокруг, но неохота… И я прыгаю. Колено хрустит, поворачивается вокруг своей оси, так же, как пять лет назад, и я понимаю, что теперь-то точно все. Сезон окончен.

За ночь колено раздулось до размеров футбольного мяча, а я все лежу и думаю, вот стыдоба-то! Придет Сухарев с лыжами, а я тут в таком виде.

Утром начались спасработы. Меня привязали к акье и начали спускать вниз. Процесс спуска помню плохо. Было очень больно, в какой-то момент акья перевернулась и я оказалась лицом на снегу. Руки-ноги привязаны, пошевелиться не могу, больно и ужасно обидно. В это время как раз поднялся Сухарев (без лыж!), увидел это безобразие, сразу устроил всем разнос, что мол, спишу всех нафиг в новички! Больше меня не переворачивали. На морене меня переложили на носилки и передали в руки другой группе, которая несла меня до дороги. Ребята были такие замечательные, так аккуратно меня несли, что мне было ужасно стыдно за то, что я причиняю людям столько неприятностей. Спуск был длинный, я долго терпела, но потом пришлось сказать, что мне все-таки надо по нужде. Ребята отнесли меня за камень, а потом оттуда же и забрали. Хотелось плакать от собственного бессилия.

У дороги нас уже ждала цейская «буханка» с врачом. И мы поехали вниз, не заезжая в лагерь. В ближайшей более-менее оборудованной больничке мне сделали рентген и доктор сказал, что надо ехать вниз, в нормальную травматологическую больницу, но он со мной не поедет, потому что это очень далеко, 100 км, а у него куча дел в лагере. И дальше я поехала одна. Водитель сдал меня на руки врачам в больнице в Ардоне (это была единственная травматологическая больница на всю Осетию), а сам уехал обратно в Цей. Что такое районная больница в совковой глуши, объяснять не надо. У меня не было с собой ничего, кроме того, в чем меня привезли. К счастью, я сменила альпинистские ботинки на кроссовки. А в остальном все было, как наверху – пуховка, очки на шее, какие-то драные штаны… Мне не давали попить, потому что у меня не было кружки, кормили нас одной вермишелью на завтрак, обед и ужин. У меня не было ни полотенца, ни зубной щетки. Ни денег и документов, в конце концов! И я была за 100 км от Цея, где все это осталось.

Первый день я пролежала на приставной кушетке (мест не было), рыдая с утра до вечера. К вечеру я поняла, что надо прекращать рыдать и пора начинать выживать. Тут меня как раз перевели в нормальную палату, с замечательными бабульками, которые сразу же взялись меня утешать. Нянечка принесла мне из дома костыли и я наконец смогла встать. Поскольку мне казалось, что выйти в драных альпинистских штанах в больничный коридор будет неприлично, то я нарядилась в халат, который мне выдали. Халатик оказался коротковат, он еще и задрался кверху оттого, что я опиралась на костыли, вобщем когда я вышла в коридор, все взгляды восточных мужчин были обращены ко мне. Мне казалось, что я вышла голая. Больше халатик я не одевала. Решила, что штаны лучше.

Однако «выход в халате» имел положительные последствия, и я познакомилась с молодым человеком на костылях, с аппаратом Илизарова на левой ноге. Так мы и ходили гулять во двор – он с левой ногой, я с правой. Знакомство оказалось выгодным. Мама моего нового знакомого работала в рентгеновском кабинете, а тетка – в столовой. Во-первых, у меня появилось, полотенце, зубная щетка, кружка с ложкой. Во-вторых, меня начали кормить мясом вместо вермишели. А еще к тому же бабульки скармливали мне все пироги, которые приносили им родственники каждый день. А осетинские слоеные пироги – это что-то! До сих пор вспоминаю.

И все было бы хорошо, да только непонятно, что дальше-то? Собственно, не совсем понятно, зачем привезли меня в эту больницу. Ну, гипс одели. Ну, УВЧ делают. Я-то понимаю, что у меня на горизонте операция, которую я буду делать только в Москве. Надо как-то отсюда выбираться. А как? Из Цея никто ко мне не приезжает. Даже Надя с Игорем. В свободный день они пошли на «пятерку» для галочки в своей книжке, я как-то не вписывалась в их планы. Главврач мне говорит, что у него нет машины, чтобы меня возить в такую даль. А сам из-за занавесочки наблюдает, как мы с «аппаратом Илизарова» на лавочке во дворике сидим.

Вобщем выяснилось, что у моего нового друга есть брат, а у брата есть машина. И они с братом готовы меня в Цей отвезти, но с одним условием: я забираю вещи и остаюсь у них погостить еще несколько дней. А что мне было делать?

Утром я пошла к главврачу за выпиской. Видимо, у него были насчет меня другие планы, потому что он страшно разозлился и вместо того гипса, который у меня был, сделал мне страшную конструкцию от развилки до кончиков пальцев. Я еле дошла до палаты, такая она была тяжелая. Гипс не сох, кожу драло, промучившись полночи, я пошла к дежурному врачу и сказала: «Снимайте. Нету сил терпеть». Дежурный врач с трудом разрезал мне с такой любовью наложенный гипс, а медсестра с трудом вынесла его на помойку, держа двумя руками. Вместо этого у меня появился легонький лангет, который, впрочем, сразу же сломался, но это было не важно.

Утром мы поехали в Цей. Всю дорогу я думала, как же мне выйти сухой из воды, но ничего в голову не приходило. Машина остановилась у ворот и первый, кого я сразу же увидела, был Юра Ивлев, командир нашего отряда. Друг Сухарева, тоже из Харькова. Я не знаю, как он выглядит сейчас, но тогда это был широкоплечий высокий черноволосый и чернобородый красавец с горящими глазами и внушительным басом. Я сразу же рванула к нему, объяснив ему всю ситуацию, и попросила его придумать что-нибудь, чтобы выручить меня и в то же время сильно не разозлить джигитов. Юра подошел к машине и что-то сказал братьям, после чего машина развернулась и уехала.

В Цее мне пришлось прожить еще пару дней до окончания смены, потому что ехать в Орджоникидзе одной на костылях и с барахлом было невозможно. Я уехала вместе с ростовчанами, которые несли меня по морене. Они привезли меня на вокзал, купили мне билет (он оказался только на дополнительный поезд), поменяли свои билеты, чтобы ехать со мной вместе хотя бы до Ростова. Такие вот замечательные ребята.

Почему мне вспомнились эти два эпизода из моей жизни? Наверно потому, что очень интересные пересечения происходят с нами. Нет никаких случайных встреч, все взаимосвязано. После Цея мне сделали в Москве операцию, через год летом я оказалась на Памире в МАЛе, где работали харьковчане Бахтигозин и Герасимов, и застряла там на долгие 6 сезонов. В том же 89 году зимой я поехала в школу инструкторов в Эльбрус и познакомилась с Мартыновым и Сычевым. Через несколько лет на Москвина приехали работать Сычев с Печерицей. С Сухаревым и Ивлевым, мы к сожалению, больше не встречались, но мне казалось, что через харьковчан я как бы заочно общаюсь со всеми. И с ними тоже.  И вот вся эта круговерть носит нас где-то рядом, все мы связаны какой-то одной ниточкой, которая тонкая, но почему-то не рвется. Наоборот, выбрасывает нас совершенно неожиданно навстречу друг другу, чтобы помнили, что ее все равно никогда не разорвать. Эту ниточку.

>>>>>>>>>>>>>>>>>>>>>